Cashmere Dog

by
YANA NEFF

Not a Letter

Personal

Book Code

About

🌓

15. März 2021

Paris not in Hilton hotel

Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, 
то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих
останется с тобой, потому что Париж — это
праздник, который всегда с тобой.

Эрнест Хемингуэй

Warning: очень много фотографий!

В двенадцать лет Париж я ненавидела: назло тем, кто его любил. А любили его люди, которые девять школьных лет плотно занимались моим моббингом, усердно работая на благосостояние моей будущей психотерапевтки. Гимназия города Минска, что по улице Якуба Колоса да при французском посольстве, с преподавателями французского языка, которые именуют тебя не твоим именем, но «тявкающим щенком» и собирают вокруг себя потакающих им человеческих детенышей, которые грезят поездкой в Париж… Можете представить себе степень моего сопротивления всему, что хотели и любили они? Сила действия и противодействия – убедить себя в том, что город этот не стоит ни моих мечтаний, ни желаний, ни даже легкой искры восхищения. Я ненавидела его люто, окончательно и бесповоротно. До тех пор, пока мне не исполнилось двадцать семь.

Однажды ночью, не в силах больше тащить по жизни обиду на тех странных людей, я их простила. Простила себя и ни в чем неповинный Париж, потому что больше было некому назло его отвергать. Все стертые в мясо пятки моей души зарубцевались и захотелось надеть новые ботинки, чтобы стоптать их до дыр, наконец-то проживая жизнь, а не волоча ее как обузу. И не откладывая, я засобиралась в Париж.

Я доверилась двум своим любимым парижским блогеркам – Ольге Котрус и Анастасии Соколовой-Буалле. Париж их глазами был для меня самым теплым, не пафосным и доступным. Я составила google-карту со смешными пометками к локациям, типа «тут пил Хемингуэй» для бара, или «на лифте строго вверх» к Galeries Lafayette (чтобы ничего не купить, а только со смотровой залипнуть в Эйфелеву башню, которая своим прожектором бьет в самое сердечко).

От Парижа я ничего не ожидала, поэтому он оказался гораздо лучше, чем мог бы быть. Большой, но камерный город, удивительно вбирающий в себя императорский размах и интимность тонких, как пальцы рук улиц. К Парижу хочется быть причастным: оставить где-то в нем часть себя, увековечить своё присутствие хоть как-то. Написать о нем книгу, или быть похороненным на кладбище с видом на лес или пусть даже на муниципальный мусорный бак. Какая в сущности разница, в каком округе делить землю, ведь главное – с кем. А  парижская земля вобрала в себя весь сок: Сара Бернар, Бальзак, Аполлинер.

Да, я большая любительница загробного. На Père Lachaise я умудрилась покрыться мурашками и расплакаться у двух могил: Оскара Уайлда и Гертруды Стайн. Осознание того, что они были когда-то чьей-то реальностью, топтали башмаками те же улицы, что и я сейчас, вселяет в меня надежду на то, что они всё еще существуют. Пусть на других уровнях и кругах, но до сих пор среди этих же домов и деревьев. Тайком я надеюсь, что время не линейно, а циклично и где-то мы повторяемся. На могиле Стайн я оставила заточенный карандашик – как символ моих будущих писательских побед. Ведь она взрастила стольких гениальных людей. Может быть поможет и мне, пусть даже ритуально, а не в реальности. 

В Париже меня часто пробирало на сентиментальность и слезы. Первый раз я расплакалась в ночи, когда перешла по мосту Сену и увидела выбитые огнем глаза Нотр-Дам. Ни подсветки, ни надежды, только строительные леса и заборы, опоясывающие корпус, как трубки и катетеры опутывают тела в операционных. Бездыханный, в коме, но способный сражаться. Я не успела увидеть его «до» и на меня накатило ударной волной, что надо бы поменьше откладывать. Вообще. Жизнь-то горит и нужно успеть до того, как она превратится в пепел.

Второй раз сердце подкатило к горлу, когда я встретилась с Эйфелевой башней. Пусть банально, мейнстримно и очевидно, но какая к черту разница?! Я люблю то, что люблю, от чего мне хорошо. А она вызывает во мне восхищение и детский трепет, когда открываешь от восторга рот, выпучиваешь глаза и протяжно восклицаешь: «Огооо-о-о». И прерывисто дышишь, пока пульс не придет к 74 ударам в минуту. И подсветка, и луч-глаз, который она запускает в город с наступлением темноты. Извините, но она столько лет наблюдает за всем, что творится внизу, проявите хоть каплю уважения. Оно заслужено хотя бы тем, что она как-никак символ Парижа, как бы ее не отвергали снобы.

В какую-то из ночей мне не спалось. Раздвинув плотные шторы, в окне напротив я увидела синематический голубой свет от телевизора. Мне стало любопытно до зуда, как это – жить в Париже, быть его будничной частью? Когда он и твое прошлое, и настоящее и, о счастливчики, будущее. У меня с Парижем не было ни первого, ни последнего. У нас с ним было только «сейчас», которое с каждой минутой отбывало на скором поезде в архив. Каждый день открывать окно в парижскую улицу, ловить запахи круассанов и крики французских бомжей. Смотреть на все эти фигурные балюстрады и над каждым парадным заглядывать в глаза капителям. Как это – быть в этом море своей рыбкой, а не залетной…

Но мне было хорошо и так. Я лопала макаруны размером с мою ладонь, цепляла улитки за брюшко двузубой вилкой, пила белое сухое вприкуску с вонючим, но очень вкусным petit munster. Каждый день проходила по двадцать-тридцать километров и, как и хотела, истоптала свои ботинки в лохмотья. У меня болели пятки, но впервые за долгие месяцы не болела душа. Иногда горе и несчастье можно выходить ногами. А если перед тобой лежит Париж, то ремиссию превращаешь в стойкое выздоровление при помощи кир рояля и пирога с луком. 

Я бродила по Лувру без аудиогида, я прыгала по колонам во внутреннем дворе театра Комеди Франсез, примыкающем к Пале-Рояль, я сидела под дождем на стульчиках в Jardin du Luxembourg, я не попала во внутренний двор музея Carnavalet и не расстроилась, я сделала свою лучшую фотографию на мосту Нёф и случайно набрела на башню Saint-Jacques. Я сходила к Статуе Свободы, потому что помнила как герой Николаса Кейджа тоже к ней ходил в «Сокровищах нации». Мне повезло почти всегда занимать сидячее место в метро и наслаждаться нишевым парфюмом парижанок и марокканок. Я просыпалась и засыпала с улыбкой на лице. Я была счастлива в абсолюте. Я была в Париже, а он – во мне.

Все десять дней тянулись бесконечно долго, но кадры сменялись с такой скоростью, что мне приходилось порой закрывать глаза, чтобы картинки успевали отпечатываться у меня на сетчатке. Глазами я ела и пила, и мне было всё недостаточно. Это чувство обожания подкреплялось осознанием скорой разлуки, когда понимаешь, что первый раз это же и последний. Ну, по крайней мере в этот приезд.

Париж – муравейник. Но очень красивый и элитный муравейник, в три звезды по шкале Мишлен. Здесь их будто бы присудили всему: закатам, магнитам в передвижных киосках, женщинам и мужчинам в фетровых шляпах, сумасшедшим по красоте олдтаймерам, старинным вывескам и ароматным мясным лавкам. Цена, конечно, соответствующая. И ты платишь, потому что что-то пропустить кажется непростительным попустительством. Отдаешь свои честно заработанные пятьдесят евро за две с половиной улиточки. Но какие…

В последний вечер, когда я забралась на 130-метровый Монмартр и заплатила за это отдышкой и болью в легких, я вдруг вспомнила Амели, ее «Две мельницы» и краденый альбом с обрезками фотокарточек. В сущности, вся наша жизнь состоит из таких вот кусочков. Какие-то вклеиваем мы, какие-то – за нас. Но нам все же дано право выбора, только мы должны решать, что останется крепко приклеенным скотчем, а что отправится в мусорную корзину.

Монмартр у меня определено остается. Действительно, ведь не важно, насколько высоко мы поднимемся: вид будет определено лучше, чем был внизу. Ну а Париж… это праздник, который всегда с тобой.