33: утро, ночь, самолет, Барселона, Sagrada Família, все наши испанские песни.
Ровно минута, целых 60 бескомпромиссных секунд и 1300 знаков – как приветственный кивок головы, как признак отсутствующего терпения и присутствующего желания. Поздравить с 33-летием, объясниться, сказать прощай, получить прощение и, может быть, оставить ту самую дверь все-таки чуть-чуть приоткрытой. Следующие много лет через нее наверняка никто из нас не пройдет. Если вообще хоть когда-нибудь. И тем не менее: ты мне через нее отправишь океанский шторм, кечуанские сказки и шквалы голубого неба. А я тебе – что-то на языках кардиограмм и магнитных волн. Ты же оповестил в постскриптум: I still see your eyes in the ocean. I sea you too, медведь. Я тебя тоже. Все еще. Кажется, с этим ничего не поделаешь: наша история зашрамирована на моем теле теперь навсегда, и скорее всего в этих рубцовых тканях проложены высокоскоростные кабели связи. И я бы хотела тебя больше не чувствовать. Но шрамы… эти безжалостные проводники памяти отражаются в зеркале и прошлое полыхает перед моими глазами. Let it be.
Все это в одном сообщении, в двоичном коде и буквах, белых на черном фоне. Как же долго ты ждал, чтобы всё объяснить. Целых 7 месяцев после приватной казни наших спиритуальных отношений. И, конечно, именно в тот день, когда я родилась, когда запланировала увидеть Барселону и всё то, что хотели разделить на двоих, но уже в одиночку и вопреки. И знаешь что? Я сделала это. В тот же вечер я села в самолет и увидела Барселону с высоты в 10 тысяч метров, разрезанную квадратами, зигзагами и параллелями. И пока я смотрела в иллюминатор на бархатную синеву сливающихся неба и океана, я только и думала о том, что всему запланированному не суждено было случиться. И чтобы двигаться дальше, мне пришлось сначала распасться до атомов, а потом заново научиться жить в поломанном теле. У меня получается. По крайней мере, медведь, я не оглядываюсь, иду вперед и знаю, что я не одна. Я боюсь, но делаю. Совершенно самостоятельно. Ты тут больше ни при чем.
Я говорю на испанском. Использую перуанские словечки и прошу в каждом барселонском ресторане принести мне альфахорес. Белая женщина с голубыми глазами пытается заказать латиноамериканский десерт в Испании, и конечно не может его получить. Абсолютный сюр. И когда до меня доходит, что я впитала твоё перуанское (десерты, напитки, диалектизмы и даже акцент), я больше не злюсь… Я останавливаюсь посреди бульвара Рамбла и хохочу. Хохочу и радуюсь своей наивности и невнимательности. Ведь мой испанский – это не классика. Это часть тебя, оставленная как крестраж внутри моего разума. Но и об этом ты никогда не узнаешь. Потому что тебя нет ни рядом, ни позади. И альфахорес нет больше тоже: ни в Испании, ни в Берлине. Последняя случилась пару вечеров после нашего расставания. Ты, стук в дверь, неловкое привет и маленький кусочек перуанской сладости оказался в моих руках. Знал бы ты, как сильно тогда я плакала. Нет, я ничего не предчувствовала, ведь всё уже случилось. С нами, с тобой и со мной уже всё произошло, всё уже было.
В одну ночь мне не спалось, и я решила, что прогуляться (и снова твое незримое присутствие) до Саграда Фамилия по залитым сладким персиковым светом аллеям будет лучшим снотворным. В кармане куртки через спикер заиграла Zoé. Всё это должно было быть нашим общим: и музыка, и улицы. А стало только моим. И я вспоминала, как мы лежали на 3-м этаже в твоей квартире на белых простынях. Из колонки в гостиной пела та самая Zoé ту самую песню, и ты, не двигая ничем кроме губ, переводил мне с испанского на английский. Смущался, закрывал глаза и шептал, что теперь наконец-то понял, о чем эти стихи. Luna. А потом ты обнял меня и спросил, какое число ты сейчас выкинул на пальцах. Я сказала – четыре. Ты сказал, что я ведьма. Эти любовные песни. Траурные баллады, разрывающие наши и без того перевязанные сердца…
И вот так, проплывая по ночным проспектам Барселоны, под «наши песни» я поняла, что весь наш багаж носить мне по этому свету до самого конца. В одиночку. Вспоминать, конечно, невыносимо. Но забыть – непозволительно. И как я сказала тебе однажды на другой залитой теплым светом аллее, в Берлине, почти что в полночь: я ничего не хочу упустить. Поэтому давай просто позволим этому быть. И теперь, когда я тебя не вижу, не слышу и больше почти что не чувствую… let it be. Во веки веков, медведь. Во веки.
