В одиночном путешествии есть только один древоточец. Когда на закатном небе показывают танцующих ворон, стаями и волнами перемещающихся в розовом зефире облаков, а тебе вдруг некому сказать: «Смотри» – и показать облизанным от бельгийского шоколада пальцем вверх. Или попросить своего попутчика вдохнуть запах твоего любимого кондиционера для белья, который, совершенно случайно, использует самая красивая незнакомка в метро и из одной истории перетечь в другую. Или же схватить кого-то за руку, метнуть бескомпромиссным: «Бежим!», и попробовать запрыгнуть в последний ночной трамвай. Но если без красивых пассажей, метафор и поэзии… момент разделить не с кем.
А что тогда есть? Всё остальное: твои скорость и темп походки, выпучивание глаз на витрины большие и те, что поменьше. Столько времени, сколько тебе нужно на подсчет количества бисера на платье пожилой рукодельницы по улице Neuve, твоя музыка в твоих наушниках во время твоего путешествия по только твоему Брюсселю. Джинсы, бессовестно заляпанные свежей травой после того, как присел на лужайке. Завтрак и обед в Макдональдсе с молочным коктейлем и без таблетки лактазы (и вот это было отчаянно глупо). Поездки в метро, дичайшая путаница со станциями и поиск самоката, чтобы не опоздать на вечерний коктейль на другом конце города. И попутно – фотографии неба, шпилей, пиков, трейлов, солнца, собственных новых кроссовок, картошки фри, шоколада и вообще всего, что попадется голубому глазу.
И чтобы вообще никогда не теряться, составляешь себе карту с пометками обо всем, что может тебе пригодиться: ресторанами, фуд кортами, музеями и чем-то, на что поглазеть можно бесплатно, лучшей картошкой в городе и даже кофе, который потом будет ответственным за сердечный чуть сбитый ритм. А потом, совершенно случайно, находишь бар Магритт и не уходишь обратно в отель до полуночи. Пока пьешь, слушаешь модного автора новой модной книжки, наблюдаешь за слушателями (или будущими читателями) из-за барной стойки и пишешь на салфетке… нет, ни номер своего телефона. А заметки для дневника: „Писатель (как бишь его там) был одет в светло-голубой костюм с легким налетом металлического блеска. Бородат, высок, кудряв в умеренных массах. Когда все хохотали, то он – молчал. И я, кажется, тоже молчала вместе с ним“.
И пока я выходила курить, писатель работал. Я больше его не видела. Мы так и не встретились. Мне открывали двери привратники в котелках. Смеялись, улыбались, кланялись. Хотя, в общем-то, последнее мне было совсем не нужно. Просто потому, что все эти реверансы так и остались мне чуждыми. Они наблюдали за мной через стойку рецепции и двойное остекление окон, врезающихся в пол и потолок. Из интересного действия было только одно – как я перепрыгивала с плитки на плитку, наступая на каждый стык и шов. Сигарета дотлела и мне, снова кланяясь, открыли входную дверь.
⠀
Следующим утром я собрала чемодан, купила самого дорогого бельгийского шоколада (но так и не поняла зачем), запланировала поездку в Кению (которой не суждено было состояться), съела картошки фри в ресторанчике, где мне на выбор предложили купить воду или выметаться к чертям (я предпочла воды) и вымокла под мелкодисперсным дождем. А еще ела улиток в сливочном масле и чесноке, запивала их вином и чувствовала себя на своем месте – с красными волосами, без макияжа и с губами, блестящими от жира еды.
Через пару часов, всё еще стоя под дождем, но уже с зонтиком, я ждала ночного поезда на Берлин. Уезжать не хотелось страшно. Снова к грязным улицам, бесконечному потоку не лиц, но массы, к неработающим светофорам и метро, бесконечной стройке в моем любимом парке и шуму голосов, сирен, насекомых. Мой собственный шум в голове прервал громкоговоритель с объявлением. Рейс ЕС4589 опаздывал на 4 минуты… А это значило только то, что я всё еще была в Брюсселе и могла насладиться отсроченным приездом поезда, которого, тем не менее, было не миновать.
